Бербанк о цветении... интересные мысли... маленькая экскурсия в ботанику

Цветение, опыление и оплодотворение кактусов
Ответить
Аватара пользователя
Andrey V
Сообщения: 30
Зарегистрирован: 21 июн 2018, 00:35

Бербанк о цветении... интересные мысли... маленькая экскурсия в ботанику

Сообщение Andrey V » 21 янв 2019, 08:02

Если у читателя хватит интереса прочесть два следующих абзаца, то он, быть может, впервые найдет там доступ к одной из самых захватывающих областей изучения, которые только дает природа; в противном случае он может спокойно пропустить две страницы. Но я обещаю ему, что эта маленькая экскурсия в область ботаники заставит его больше ценить жизнь растений и даст ему новый интерес к окружающим его со всех сторон цветам, а вместе с большим пониманием также и большее уважение к удивительным делам природы.


Я не буду глядеть через его плечо, поэтому он может безнаказанно пропустить эти две страницы и после этого утверждать, что он их прочел.


Если ничего не знать о процессе, то разве не удивительно, как растение образует находящееся в семени яйцо и залагает в нем жизнь, которая должна снова проявиться в последующих поколениях. Относительно этого я хотел бы кое-что рассказать. Ради простоты мы будем называть этот процесс размножением, и в некоторых отношениях он поразительно похож на тот же процесс у животных. Но растение не обладает свободой движений, его производящие органы представляют собой волоконца в виде волосков или проволок, которые находятся внутри чашечки каждого цветка; размножение происходит по большей части благодаря помощи других существ. Позднее я расскажу о некоторых удивительных способах, с помощью которых природа совершает этот важный для ее целей процесс; теперь же я вкратце и просто объясню его сущность.


Каждый цветок имеет некоторое число волосков, несущих пыльцу, которые мы называем тычинками, и один, который мы называем пестиком, или столбиком. На конце каждой тычинки образуются ядрышки цветочной пыльцы, из которых каждое содержит оплодотворяющую сперму, или мужской жизненный зародыш. С другой стороны, под пестиком в завязи находятся неоплодотворенные яйцеклетки. Зернышки цветочной пыльцы, которые часто бывают настолько малыми, что их можно увидеть лишь через микроскоп сильного увеличения, выбрасываются в определенное время из пыльников, и некоторые из них переносятся благодаря разным причинам (вследствие порыва ветра или вместе с насекомым, или на клюве птицы) на клейкие бороздки, имеющиеся на конце пестика. От этой бороздки мужские зародыши начинают пробивать себе путь через нежную ткань и, со своей стороны, выпускают трубочку, которая, в конце концов, находит дорогу к яйцеклетке, и там мужское семя соединяется с находящимся в яичке женским зародышем; этим заканчивается оплодотворение и кладется начало образованию семени.


Оплодотворение представляет собой процесс соединения спермы с яйцом. В растительном царстве этот процесс может совершаться внутри отдельного цветка, или же цветочная пыль переносится из пыльника одного цветка на рыльце другого. Пчелы имеют особую привычку садиться преимущественно на цветы одной разновидности; из насекомых они являются самыми полезными для скрещивания цветов одного и того же семейства. Но другие насекомые не так разборчивы и перелетают с жимолости на фиалку, с розы на цветок плодового дерева; большая часть их работы для растений оказывается потерянной, потому что они несут пыльцу к таким растениям, которые не могут ничего I ней предпринять и у которых она не дает никаких результатов.


Если человек вмешивается в этот процесс, то он знает, чего он хочет. При перекрестном оплодотворении или, лучше сказать, при перекрестном опылении он переносит клетки цветочной пыльцы из пыльника одного цветка на рыльце другого; последний принадлежит или к той же самой, или же к другой разновидности и даже, как я это часто делал, к совершенно другому роду. Насекомые производят эту работу только случайно, и действительное оплодотворение, а следовательно и годные семена получаются лишь тогда, когда оба скрещенных таким образом растения имеют достаточную биологическую общность для взаимного оплодотворения. Из общих правил, которые я изложил, имеется множество исключений и почти неограниченное количество всяких возможностей и факторов, которых я здесь не буду касаться. Например, я не буду говорить о тех цветах, которые, как, например, роза, совершенно бесплодны, у которых отсутствуют как пестик, так и тычинки. Они потеряли эту способность, и уже в течение столетий они размножаются с помощью отростков. Я мог бы написать на эту тему целые тома, но я, наверное, потерял бы всю мою аудиторию, поэтому я хочу сейчас же идти дальше и продолжать мой рассказ относительно сливы, чтобы снова подошли те умные люди, которые отошли в сторону, когда мы начали нашу беседу по ботанике.


Итак, пришло время, когда я предпринял нападение на самые незыблемые свойства слив. Когда воздух был напоен сильным ароматом цветов и деревья стояли в своем ослепительном весеннем уборе, я взял свои щипцы и стеклянную чашечку и принялся за работу.


Ничто не дает растениеводу столько радости и удовлетворения, как эта работа. Подобно своим товарищам по работе — пчелам, колибри, муравьям и бабочкам — он идет от цветка к цветку; на нем, правда, нет таких блестящих одежд, и влечет его не аромат цветков: его влекут богатые перспективы, которые открывает его работа, и руководится он теми заметками, которые он в минувшем году сделал относительно выдающихся признаков каждого плода. У меня в кармане пачка листков, на которых обозначен каждый отдельный плод по своему качеству, величине, форме, вкусу, цвету, размеру косточки, свойству мякоти и так далее. Каждое дерево имеет знак, который указан в сделанных в минувшем году заметках.


Подобно тому как художник выбирает краски для своей Палитры, так и я выбираю те качества, которые я хочу объединить в моем плоде.


Вот дерево, согласно моим заметкам дающее прекрасную сочную сливу с твердой мякотью; там — другое стволистое дерево хорошей формы, у которого плоды кислые, невзрачные или маленькие. Я старательно снимаю с цветков этого второго дерева его цветочную пыльцу и переношу на его восприимчивое рыльце пыльцу от первого цветка. Затем я подхожу к дереву с плодами, прекрасными по виду, но у которых нет аромата и никакого, вкуса; я знаю дерево с полным сочным плодом, весьма неприглядным по внешности. Тогда я устраиваю бракосочетание и соединяю их обоих. Это дерево дало минувшей осенью плод с крепкой мякотью, который явился бы замечательным поздним фруктом, если бы только я смог заставить его поздно созревать. Другое дерево поздно созревает, но в остальном у него нет никаких достоинств. Здесь часто возникает интересная проблема, потому что дерево, которое дает раньше плоды, и цветет раньше, а дающее более поздние плоды цветет иногда слишком поздно, чтобы можно было устроить между ними свадьбу. Что я делаю в таком случае? Я беру один из самых поздних цветков скороспелого дерева и спешу с ним к поздно созревающему дереву; к моей радости я нахожу на нем маленькую честолюбивую почку, которая как раз просыпается и протирает себе глазки, чтобы посмотреть, в каком замечательном мире она родилась. Затем медлительный поздний цветок и честолюбивый ранний маленький цветок соединяются браком. И после этого люди думают, что выведшие растений представляет собой скучную и пустую работу!


Скрещивание закончено, весна проходит, плод начинает формироваться. Солнце, ветер, воздух и земля делают свое дело, и плод начинает исподволь приобретать окраску и Окончательную форму. Я наблюдаю за ним с таким же любопытством, с каким ребенок каждое утро бежит к наполненной листьями коробке, чтобы посмотреть, не превратили еще его куколка в бабочку. Даст ли дерево хороший урожай? Хорошо ли плоды раскинуты по ветвям? Хорошо ли висит зеленый плод, сопротивляется ли он ветру и встряхиванию дерева? Какое сопротивление он оказывает болезням и гниению? Это лишь некоторые из многих вопросов, которые я должен поставить и на которые плод должен хорошо ответить, иначе он не выдерживает экзамена. Но вот наступает день, когда созревают первые плоды. Для хозяина это важный момент: не только как для растениевода, но и как для человека. Быть может, ему удастся получить такой фрукт, который являлся бы для садоводов всего света желательным даром, который радовал бы людей своим вкусом, ароматом, окраской, качеством, сочностью, давал бы им изысканное лакомство, или, быть может, надо сделать еще один шаг по направлению к одной или ко всем этим желаемым целям.


Первый плод срывается и пробуется. Каков же будет приговор?


Но это еще не все. Как я уже сказал раньше, один только внешний вид, вкус, свойство мякоти, сладость и аромат фрукта еще не составляют полного масштаба для его оценки.
Созреет ли он, не отвалившись раньше времени? Удобно ли его срывать? Хорошо ли он сохраняется? Хорошее ли из него получается варенье, и если он пригоден для кухни, то будет ли он также удовлетворять требованиям консервных фабрик? Точнее говоря, отличается ли он особыми свойствами, которые делают его пригодным для консервирования? Это имеет большое значение, потому что фрукты, которые берут консервные фабрики, дают производителям большой и обычно надежный сбыт. Если плоды не годны для консервирования, то по крайней мере хорошо ли они выдерживают перевозку или они в первую очередь пригодны для местного потребления?


Вопрос за вопросом, проба за пробой, опыт за опытом— принятие, условное согласие, сомнение, отказ — плод должен удовлетворять не одному и не двум, а целому десятку, пятидесяти, сотне требований; если этого нет, то он выходит из соревнования. И не следует думать, что это работа на два — три года. Я уже двенадцать лет работал над одной нектариной, которая, как я надеюсь, лишь в этом году будет настолько крупной, что я смогу ее выпустить в свет. Эта нектарина обошлась мне, если считать потерю времени и фактические расходы, в шесть тысяч долларов. Если мне удастся вернуть эти шесть тысяч долларов, и то будет удачно.


Мы, изобретатели растений, как я уже говорил выше, к сожалению, не можем запатентовать новую сливу, тогда как человек, соорудивший автомобильный рожок, который не очень отличается от бараньего рога, получает патент и может, вернувшись в южную Калифорнию, до конца своей жизни ходить в шелку.


Поскольку я заговорил о стоимости моих опытов, мне приходится указать, что бесчисленное количество растений, черенков и деревьев оказывается совершенно не имеющим никакой стоимости или в лучшем случае имеющим сомнительную стоимость, потому что требования, которые я предъявляю, не легко удовлетворить. Все эти растения приходится уничтожать. Мой метод — ускорять работу природы — требует от меня тяжелой работы и неустанного изучения и обдумывания. Большой масштаб моих опытов — вторая особенность моего метода — стоит мне кучу денег.


За выигрыш при опытах с растениями во времени или в пространстве надо платить какой-то другой монетой. Я произвожу опыление с бесконечным терпением, тщательностью и вниманием, в то время как насекомые, птицы и другие животные при этом выполняют лишь косвенную и неизвестную им задачу, не имея определенной цели: они идут наугад и поступают расточительно.


Затем я желаю иметь возможно большее число разновидностей, среди которых я мог бы выбирать, и законы природы помогают мне получить их. Но в виде штрафа я оплачиваю стоимость ненужных десятков тысяч экземпляров только для того, чтобы иметь материал, из которого я могу выбрать двадцать или пять или даже одно растение, которое мне нравится и которое обнаруживает некоторое поступательное движение в желательном для меня направлении.


Быть может, после двадцати пяти тысяч различных опытов со сливами я, в конце концов, получил тридцать или сорок экземпляров, которые кое-что стоили, и примерно дюжину таких, которые были действительно подарком для человека. Эта дюжина теперь далеко и широко распространилась по плодовым садам Америки, а также и некоторых других стран. Две - три разновидности остались у меня, с которыми работа еще не закончена, и две - три, быть может, не добьются всеобщей известности. Это происходит от того, что вкус, а вместе с ним и спрос бывают различны. И, не колеблясь, утверждаю, что каждая из выведенных мной слив имела свои достоинства и представляла ценное приобретение, но я был в том же положении, как фабрикант шелковых изделий, который из тысячи имевшихся у него образчиков выбирает для выработки двадцать. Сколько бы у него не было вкуса, способности выбирать и опыта, дамы и портнихи наверно сыграют с ним штуку, и у него в конце сезона два — три образца, потребовавших таких больших расходов при изготовлении, останутся на руках или будут раскупаться с таким трудом, что их придется сбывать по любой цене, и это еще будет хорошо. Мне никогда не приходилось объявлять распродажу или снижать цену, чтобы освобождаться от своих товаров, но у меня еще есть два - три объекта выращивания, которые еще не признаны и, быть может, никогда не будут признаны. Мне смешно при этой мысли, потому что у меня то же, что у матери с десятью детьми: девять из них становятся известными людьми, но особое, свойственное человеческой природе влечение заставляет ее предпочитать всем другим последнего, оказавшегося неудачником, и, умирая, она будет думать, что это дитя все-таки было лучше всех и что у него только не хватило счастья и случая, которые сопровождали в жизни остальных. По крайней мере у меня это именно так.

Как только новая вариация бывает готова, приходится заботиться, чтобы выпустить ее на рынок; помимо всякой другой работы, надо еще практически использовать продукт для себя и для света; это я делал с помощью трех методов. Я уже рассказывал, что я брал определенные заказы, как, например, в случае с горохом Эмпсона. Недавно я получил весьма значительный заказ такого же рода от одного японца, занимавшегося выведением тутового шелкопряда. Дело касалось тутового дерева, которое при тех же самых условиях доставляло почти в два раза больше листвы для питания шелкопрядов, чем прежние разновидности дерева. Когда я закончил скучные и сложные опыты, я отправил в Японию деревья, привитые новой разновидностью, и, таким образом, заказ был выполнен.


Второй метод состоит в прямой продаже новой разновидности промышленному садоводству или фирмам, торгующим семенами. При этом методе я снимаю с себя торговые заботы, и покупщик может распространять товар по своему благоусмотрению. Очень немногие проданные таким образом разновидности носят мое имя или каким-нибудь образом напоминают о моей работе, хотя большинство перепродавцов вначале, конечно, пользуется моим именем, так как оно им помогает (что я могу с гордостью утверждать) распространять новинку. Однако с течением времени связь исчезала, терялась из вида, и поэтому я не могу без тщательного просмотра моих бумаг сказать, сколько вновь созданных растений и улучшенных разновидностей, в настоящее время получивших широкое применение и успешно растущих во всех садах и фруктовых плантациях, вышло из моих опытных садов.


Третий способ был бы для меня, собственно, самым желательным, если бы он не сделался невозможным из-за той работы, которую он вызывал, и из-за того времени, которого он требовал. Я имею в виду прямую продажу товара частным лицам — владельцам садов, плодоводам, любителям растений. Я уже потому предпочитал его всем другим и, насколько это представлялось для меня возможным, применял его, что при таком способе я вступал в непосредственное, прямое соприкосновение с людьми, которые, по-моему, вообще представляют собой высший тип человека, людьми, которые видят радость в том, чтобы выращивать всевозможные вещи, которые хотят иметь лучшее, что только можно получить, и которые знают, как надо работать для ухода за растениями. Такие люди были моими лучшими друзьями, и от них-то я и получал самые интересные письма. Мне не удавалось осуществить свое желание и вступать с ними в личные отношения, потому что мои опыты слишком меня отвлекали. Но я признаюсь, что время от времени я отрывался от своей работы, чтобы выполнить заказ на пятьдесят центов для какой-нибудь уединенной фермы в Небраске, для садовода-любителя в Нью-Йорке или для человека, писавшего восторженные письма откуда-нибудь из Бразилии, Китая или Новой Зеландии, который с таким энтузиазмом и так красочно писал о растениях, деревьях и цветах и к тому же на китайском или на испанском языке, что едва можно было понять, чего он хочет.


Удивительно ли после этого, что я настойчиво рекомендую молодым людям обратить свое внимание на возможности, открывающиеся в той области, в которой я так долго работал. Неужели не простят мне, во внимание к результатам, полученным мной в деле селекции и выращивания растений, если я несколько расширю тему и со всей возможной для человека моего темперамента сдержанностью скажу несколько слов об ужасных и бессмысленных опустошениях, которые производит наше почти полное незнание этих законов при воспитании наших детей? К выведению животных и растений мы прилагаем все большую заботливость, мы ревниво оберегаем их наследственность, думаем о том, чтобы выращивать их в подходящей для них обстановке, непрерывно ухаживаем за ними, предохраняем от плохого скрещивания, отбираем непригодных и трудимся под несравнимым руководством природы медленно, но верно для грядущего века красоты, полезности, силы и продуктивности, зарю которого мы едва видим вдали. И в то же время мы предоставляем слепому случаю развитие самых ценных и самых важных живых существ. Они происходят от родителей, наследственная масса которых небезупречна и которые так слепо соединяются, что все происходящее почти напоминает плохую лотерею; дети вырастают в дурной, неподходящей для них обстановке, мы воспитываем их неправильно, недостаточно обращая внимания, с одной стороны, на их восприимчивость и, с другой стороны, на могучее влияние окружающей их среды.


Разве можно думать, что законы природы, оказывающие свое действие при облагораживании пород собак, лошадей, свиней, кур, фиалок, слив и так далее, распространяются только на растительный мир и на так называемых «неразумных тварей». Неужели люди думают, что, стремясь к размножению своего рода и улучшению его, они могут выбросить прочь все эти законы и не должны считаться ни с одним из них.


На самом деле природа не позволяет шутить с собой. Невежество, ханжество, спесь, суеверие и равнодушие в течение ряда столетий закрывали доступ к разумной жизни, но наука приоткрывает теперь немного дверь, и оттуда начинает пробиваться яркий свет, который в свое время разольется по всей нашей планете, изгонит ошибки и глупости, очистит наш разум и напишет новую сверкающую историю человечества, которую суждено читать лишь будущим поколениям.
Amor omnia vincit

Ответить

Вернуться в «Цветение кактусов»