Селекция кактусов... Бербанк

Рост, свет, воздух и вода, минеральные и органические вещества
Аватара пользователя
Andrey V
Сообщения: 33
Зарегистрирован: 21 июн 2018, 00:35

Селекция кактусов... Бербанк

21 янв 2019, 08:30

Я хотел добиться у кактуса двух важных новых свойств — пышного роста и уничтожения опасных колючек. Обычный кактус пустыни покрыт самыми острыми и самыми неприятными маленькими колючками. Почти невозможно взять растение руками без того, чтобы сотни этих маленьких игл не вонзились в тело, причем вытащить их удается лишь с величайшим трудом. Один рабочий, работавший у меня почти четырнадцать лет, уколол себе палец такой колючкой, и вытащить ее ему так и не удалось; еще и посейчас у него видно белое пятно под кожей, где эта упрямая кактусовая колючка удобно устроила себе жилье на старость.

Конечно, кактус, который без этих колючек являлся бы сочным и питательным кормом для скота, в нынешнем виде совершенно не годен для этого, и я задался целью устранить это препятствие, получить у него массу больших листьев и, таким образом, сделать наши американские пустыни и бесплодные местности пригодными для разведения в них скота. Но мне пришлось иметь дело с глубоко укоренившейся особенностью кактуса, почти такой же древней, как и самое растение, потому что оно должно было с самого начала покрыться этим предохранительным панцырем, чтобы не оказаться жертвой ищущих пищи животных. Поэтому моя работа подвигалась медленно, и я терпел много поражений. Тем, что мои старания, в конце концов, увенчались успехом, я был обязан только постоянной селекции, отбору немногих растений, которые сделали шаги в желательном для меня направлении, и уничтожению всех прочих. Это походило на дрессировку собак — ей повторяют все то же самое, всегда в одном и том же тоне и с теми же жестами и словами,— пока она, в конце концов, не поймет и не подчинится нашей воле.


Наконец, мне удалось вывести кактус без колючек. Пока растение получается с помощью отводков, сохраняются признаки получаемого нового вида, но даже и у этой разновидности бывают «рецедивы», когда растение выводится из семян; на это растение нельзя положиться. Быть может, потребуются сотни поколений, пока кактус не будет больше «думать» о колючках при образовании семян.


В основе всякой жизни лежит общий закон. Нельзя открыть этого закона, если изучать в отдельности ребенка или, скажем, водоросль, или розу, или звезду, или собаку; надо окидывать взглядом всю природу и стараться сопоставить факты, чтобы познать истину, заключающуюся во всех частях. Иногда мы наталкиваемся на кажущиеся противоречия и загадки, теряем из-за наших напрасных усилий мужество, но и впадаем в пессимизм. Ученые, мыслители и философы — все имеют свои минуты заблуждения, и многие из них попадают в тупики, из которых они не могут найти выхода и в которых погибают.


Но если мы будем ловить каждый луч, пробивающийся сквозь мглу, если мы с помощью науки, философии, соберем все эти лучи в одну точку, истина засветит так ярко, при свете ее можно будет читать даже и темные страницы книги жизни, и каждая отдельная строчка станет ясной и легко понятной.

Каталоги моих вновь созданных разновидностей с 1893 по 1901 год указывали, что я находился в расцвете моей деятельности. За восемь лет я вырастил не меньше чем семьсот различных разновидностей цветов, деревьев, кустарников, вьющихся растений и злаков. Место, которое мне уделяли газеты, могло бы удовлетворить самого Барнума. В промежуток я предпринял опыты с кактусами, с целью уничтожить у них колючки и улучшить рост и питательность растения, потому что я уже давно лелеял мысль сделать что-нибудь для наших больших пустынь на юго-западе.


Эта работа была одним из моих наиболее интересных проектов, и теперь я уверен, что когда-нибудь мир извлечет из нее громадную пользу.


Самые тщательные, дорогие и самые утомительные эксперименты, которые я когда-либо предпринимал, были проделаны мной над кактусом. Существует свыше тысячи известных разновидностей этого растения, и я должен был раздобыть себе экземпляры. Прежде чем я окончил мои опыты, я раздобыл себе больше чем шестьсот различных сортов кактуса, которые я посадил и за которыми я наблюдал; в моих садах можно было найти самую большую частную коллекцию кактусов. Что касается расходов, то я уплатил собиравшим их лицам тысячи долларов за их труды и за пересылку. В общей сложности я потратил на эту работу больше шестнадцати лет, причем значительное число моих сотрудников было занято исключительно этими опытами. Поэтому можно себе представить, во что они мне обошлись.


Самые опыты были настолько трудны и утомительны, что я ни за что на свете не взялся бы за это дело вторично. Поскольку я хорошо знал, какую боль и опасность могут иногда причинить колючки, я старался осторожно прикасаться к растениям. Но вскоре мне стало ясно, что работа, при которой необходимо ежедневно брать в руки шесть тысяч кактусов, не может быть выполнена в лайковых перчатках, поэтому я сжал зубы, закрыл глаза и пошел в бой напролом Я вышел из него разодранный и перецарапанный, и моя кожа походила на подушку для иголок, столько торчало в ней колючек. Наверно, миллион кактусовых иголок вонзился мне в кожу; иногда у меня на руках и на лице было их так много, что я должен был срезать их бритвой или соскабливать наждачной бумагой; когда, после этого, они по обыкновению входили в кожу, то вызывали только легкое раздражение. Это была лишь одна фаза тех физических трудностей, которые приходилось преодолевать при моих опытах; с лопастями кактуса трудно обходиться, иногда они вырастают до необычайной высоты и становятся довольно тяжелыми, а мне в продолжение моих опытов буквально приходилось иметь дело с сотнями тысяч. Уже одна физическая работа при этих экспериментах была ужасна.


Но у меня было не только то удовлетворение, что я подарил человечеству новое и ценное растение; кактус, кроме того, отблагодарил меня за тот интерес, который я проявил к его истории, и позволил мне глубоко заглянуть в чудеса природы. В длинном ряде экспериментов для естествоиспытателя был интересен каждый шаг, но больше всего я радовался тому, что мне удалось в результате этих опытов доказать существование двух законов, которые, на мой взгляд, лежат в основе всей биологии.


Одним из первых законов, которые я открыл в начале моей деятельности и на которых я построил мои опыты, была гибкость жизни — способность к вариациям, благодаря чему следующие поколения приобретают новые свойства, новые возможности, силы и новые преимущества, причем эти приобретения становятся наследственными, так что достигнутое улучшение оказывается стойким. К своему удовольствию я имел возможность снова и снова проверять правильность этого закона; но кактус демонстрировал его мне таким образом, что больше не оставалось никакого сомнения. Этот закон настолько важен и имеет такое значение для людей, что и хочу вкратце рассказать историю жизни кактуса, чтобы уточнить то, что для меня важно.


Кактусы живут во всех областях, где жаркий и сухой климат, но особенно многочисленны и разнообразны они в юго-западной части Соединенных Штатов и в северной Мексике. Большие пустыни на юго-западе когда-то были заняты морем. Вследствие землетрясений и сдвигов значительные участки моря были отрезаны и превратились во внутренние соленые озера. Вследствие испарения эти озера теряли больше воды, чем поступало в них при дожде, и они начали медленно сокращаться.


На том месте, где раньше было морское дно, превратившееся в сушу благодаря испарению, появилась растительность. Среди растений находились и предки нынешнего кактуса, но они совершенно отличались от него и по своей природе, и по своим свойствам. Вместо больших мясистых лопастей у них были маленькие листья на тонком черешке; они были гладкие и совершенно безопасные. Растение давало маленькие светлые цветы и, вероятно, такие же маленькие кислые фрукты. Цветы и фрукты привлекали насекомых и других животных; этим кактус рекламировал себя, чтобы обеспечить распространение своих семян. Поскольку все еще имелись значительные водные пространства, климат был влажный и теплый, и кактус прекрасно рос.

Но когда благодаря испарению размер внутренних озер еще больше уменьшился и, в конце концов, они вовсе исчезли, изменился и климат, жара стала сильнее, дожди выпадали реже и сделались менее обильными, местные растения, которые не могли достаточно быстро приспособиться или же не имели в себе достаточно жизненной силы, чтобы переносить новый климат, были вытеснены более выносливым кактусом постепенно исчезли. Теперь для растений наступило время жестоких испытаний. Превращение местности в пустыню, раз начавшись, шло сравнительно быстро — внутреннее море превратилось в пустыню за какие-нибудь двести — триста лет. При этом растения должны были идти в ногу с этим развитием, и лишь способные к приспособлению могли выдержать этот темп.


Гибель всех других растений сделала два оставшихся вида легкой добычей для всех травоядных животных. Кактус, в противоположность некоторым другим оставшимся растениям, был сочным и имел более крупные листья, так как ему приходилось все больше запасаться влагой; он откладывал сахар, чтобы переносить периоды жары и жестокие зимние холода пустыни, и таким образом становился все более и более лакомым для животных. Вероятно, у кактуса так часто поедались животными его листья, что он, в конце концов, прекратил их производить и перешел к указанным выше лопастям. У него грабили также и его фрукты, животные обгрызали его, ранили его, срывали его до корня, вообще ему приходилось так скверно, что он стоял уже перед полным уничтожением. Наконец, Некоторые растения выпустили небольшие язычки с волосками или бородавками, и эти волоски от поколения к поколению становились крепче и тверже, пока не превратились в колючки; последние, в свою очередь, становились тверже, острее, толще и многочисленнее. Такой предохранительный панцирь образовался не в сто дней или в сто или даже в тысячу лет, но все же он явился, в конце концов, и стал выполнять свою задачу настолько хорошо, что пришло время, когда буйвол, антилопа или кролик могли получить от кактуса такое же удовольствие, как от дикобраза или электрической проволоки с зарядом в две тысячи вольт.


Откуда я знаю, что это развитие колючек кактуса было результатом определенной потребности и было достигнуто благодаря медленному, действующему на протяжении многих поколений наследованию новых свойств? Я знаю, что это так, и ни один человек с логикой не может этого оспаривать, но как я могу это доказать достаточно научно, если наука не смотрит на утверждения как на доказательства.


Я постараюсь привести доказательства. Имеются бесчисленные кактусы, у которых нет колючек и которые настолько же нежны, сочны и привлекательны для животных, как прежние растения пустыни, но эти безвредные виды и экземпляры растут в трещинах, ущельях и пещерах или в других неприступных местах, куда ни одно травоядное животное не может добраться.


Я приведу еще другой пример.
В результате 16-летней работы, при которой я скрещивал кактусы, обладающие небольшим числом колючек, с другими сортами, очень богатыми шипами, но обладающими желательными качествами, как-то: величиной, быстрым ростом, очень большой сочностью листьев, я вернул кактус к той эпохе, когда он еще не имел никаких колючек, потому что он в них не нуждался; таким образом я вырастил кактус без шипов в период времени, являющийся лишь одним мгновением по сравнению с тем другим периодом, в который совершился обратный процесс.


Сюда же я хочу добавить еще одно замечательное, интересное и поучительное обстоятельство. Лопасти моего кактуса без колючек, пока они молоды и нежны, имеют выросты, которые, несомненно, являются следами прежних листьев, т. е. образования со всеми характерными свойствами листьев, как у первоначального кактуса доисторических времен; эти образования быстро исчезают, потому что наследственная способность растения давать листья сохранилась лишь в зачаточной степени. Зачатки листьев или остатки настоящих листьев путем селекции и надлежащего выращивания могут снова превратиться в настоящие листья, так что кактус может закончить свой круговорот от своей первоначальной формы через форму, свойственную растению пустынь, с колючками, обратно до своего первоначального вида. Это опять-таки нечто такое, чего нет в учебниках, и этот факт вызывает множество так называемых научных теорий.


Второй основной закон, влияние которого я доказал с помощью кактуса, может претендовать на большую оригинальность и для моей работы является значительно более важным. Мне не надо, во-первых, доказывать, что наследственность есть сумма всех влияний окружающей среды, это я знал с самого начала, с тех пор, как я прочел это у Дарвина, который с начала и до конца своей жизни верил в это; это было для меня таким же неоспоримым фактом, как то, что растения обязаны своей жизненной силой солнцу, а что все остальное живое обязано своим существованием растениям. Однако вторую теорию я должен был демонстрировать и доказать, потому что мой успех зависел от нее и потому что без нее я бы остался простым садовником-профессионалом.

Этот второй основной закон заключается в том, что способность растения к приспособлению способность отклоняться для своей пользы от первоначальной формы, которая настолько же хорошо выражена у растения, как у червя, волка или человека, зависит от его истории его наследования и является тем большей, чем больше были перемены, опасности и борьба, которым они в прошлом подвергались.


Два молодых человека приходят и просят работы. Один из них — сын состоятельных родителей, из семьи, в которой десять поколений жили легко и более или менее привольно другой — сын человека, на долю которого выпала тяжелая жизнь, которому пришлось испытать несчастья, заботы и лишения и предки которого также никогда не могли похвастаться счастьем, напротив, всегда должны были в поте лица бороться для удовлетворения необходимых жизненных потребностей. Допустив, что обе семьи одинаково прилежны и старательны, которого из этих двух молодых людей вы бы взяли?


Вероятно, первого. Но я могу биться об заклад, что в 99 случаях из 100 со вторым дело пошло бы лучше, потому что его работоспособность, сила воли и упорство, благодаря пройденной его предками тяжелой школе, больше и сильнее. Мы часто видим в Америке неспособность, отсутствие энергии и частые неудачи у сыновей из наших «лучших семей», и, напротив, быстрые успехи эмигрантов, или детей нью-йоркского пролетариата.

.
Я должен был при своей работе извлекать пользу из каждого благоприятного факта, с которым я сталкивался. Прошло довольно много времени, пока я понял, что наследственность растения, так сказать история его жизни, имела перед началом опыта выращивания такое значение, какое имеет для врача, желающего поставить правильный диагноз, история болезни нового пациента. Когда я, наконец, понял это, я открыл закон, о котором я уже говорил. Растение с наибольшей склонностью к вариациям было то, с которым я мог всего легче начать работу, а именно с наименьшим трудом получить наибольшие виды на успех. Растение, которое на протяжении ряда поколений не имело изменений в форме и в окружающей среде и не испытало тяжелых времен, так же трудно было столкнуть с места, как мельничный жернов, оно было так же упрямо, как мул.


На примере кактуса прекрасно подтверждалась правильность этого закона. Возьмем розу. Вероятно, больше чем тысячу лет люди выращивали и культивировали кусты роз, заботливо ухаживали за ними, предоставляли им хорошую почву и достаточно влаги, самое благоприятное место в саду и самый любовный надзор за ними, чтобы охранить их от врагов всякого рода. Поэтому необходимо продолжать такой уход за розой, или же она, наверняка, погибнет. Чем ближе роза стоит к дикому состоянию, тем она выносливее, чем она тоньше, чем она более высокой породы, тем больше ночей нужно сидеть рядом с ней, закутывать ее в фланель и выбирать у нее из волосиков листовую тлю. Она стала такой аристократкой, что требует внимания и ухода, а когда она их лишена, то становится больной и уступает в борьбе.


Теперь возьмем лист кактуса, имеющий в прошлом тысячи поколений, которые должны были бороться с палящим зноем, против нападения животных, против порывистых ветров, сухости лета, резкого пронизывающего холода зимних ночей в пустыне. Бросим этот лист на землю. С той стороны листа, которая направлена книзу, из глазков вырастут корни, а со стороны, направленной к солнцу,— новые листья. Как это возможно? Между верхними и нижними глазками нет ни малейшей разницы. Что научило кактус так хвататься за жизнь, приспособляться, по-видимому, к невозможным условиям и делать нужное в нужное время и в нужном направлении? Наследственность! Уроки, полученные его предками при тяжелых опытах, во время борьбы не на жизнь, а на смерть, длившейся десятки тысяч лет. Бросьте отрезанный побег розы на землю — он засохнет и погибнет, как выброшенная на землю рыба.


Положите лист кактуса в темный погреб. Почти каждое другое растение в два-три дня погибло бы. Оставьте кактус лежать там восемь месяцев и затем посмотрите, что произойдет; вы увидите, что он выпустит два или три, или даже шесть слабых, бледных болезненных листков или язычков, что он еще жив; и если его посадить в жалкий угол сада, то он быстро начнет расти. Я однажды оставил кактус висеть четыре года головой вниз на дереве, и когда я его затем посадил, он через десять дней начал расти. Однажды я положил лист кактуса на доску, покрытую грубым холстом, которая находилась на расстоянии четырех футов от земли, и через несколько времени я обнаружил, что на листе образовались новые язычки и что корни прошли через холст и по щелям стены дошли вплоть до земли.


Имея шестнадцать лет дело с таким растением и в точности зная его историю и самые интимные подробности его жизни, невольно восхищаешься им, даже если приходится с помощью лупы и пинцета вытаскивать из руки восемьдесят или девяносто острых игл, которые это растение преподносит в качестве подарка к рождению.
Стали раздаваться громкие голоса, что мои кактусы без колючек не оказывают человечеству никакой практической пользы, но я пропускаю такие разговоры мимо ушей. Когда я вспоминаю, что в дни моей юности томаты были запрещенным плодом, потому что их считали ядовитыми; когда я думаю о тех трудностях, которые я должен был преодолеть с поставкой моих первых сливовых деревьев, тогда как купившие их плантаторы нажили на них тысячи долларов и разводили их столько времени, что даже почти забыли, откуда они их получили; когда я думаю о скверных методах, с помощью которых пытались выращивать ценные сорта всевозможных растений, и о тех ошибках, которые делали фермеры, плантаторы и садовники, не имевшие еще никакого опыта в уходе за новыми видами; наконец, когда я подумаю, как мало людей понимают, что растениевод лишь открывает новый вид и не его дело выискивать, где и как его всего лучше использовать и как с ним обращаться, чтобы сделать его ценным для человечества,— когда я обо всем этом думаю, тогда кактус без колючек перестает меня заботить. Он будет расти на обширных, теперь совершенно бесплодных участках земли при минимальном уходе и минимальной обработке почвы. Он содержит более девяноста процентов воды, сахар и весьма ценные минеральные составные части, он даст на один акр от ста пятидесяти до трехсот тонн корма, а по прошествии пяти или шести лет — от пятидесяти до ста тонн питательных и ценных плодов, и затем он будет с необычайной скоростью размножаться. Коль скоро он примется — одни только кролики могут дочиста объесть кактусовое поле, если дать им свободу,— то его уже нельзя будет уничтожить. Для такого растения не требуется никакой рекламы и никаких речей в его защиту. Пусть не думают, что мне нужно продавать его: в течение ряда лет я не продал ни одного экземпляра. Я не пишу проспекта для продажи, я стараюсь только уяснить, каким удивительным объектом исследования он был для меня и насколько щедро он вознаградил меня в смысле обогащения моих знании и повышения моего интереса, оставляя в стороне все другие соображения.


Опыт выведения кактуса без колючек с начала и до конца был смелым предприятием; он научил меня больше, чем всякий другой опыт, а время покажет, насколько он ценен. Если я правильно утверждаю, что этот кактус может расти в сухих и полусухих местностях и может доставить скоту корм, в таком случае он произведет революцию в деле снабжения мясом и превратит наши пустыни в плодородную страну. Если это утверждение правильно, то мы будем иметь самый лучший пример неограниченных возможностей, заложенных в разведении растений.


Тридцать или сорок лет я неустанно проповедовал, что мы должны больше уделять внимания растениям, от которых зависит богатство нашей планеты. Я проповедовал об этом при всех возможных случаях и всегда находил для этого достаточно времени, когда мне удавалось собрать небольшое серьезное общество. Я всегда открыто описывал мои методы, главным образом потому, что мне хотелось, чтобы и другие могли поучиться у меня и заинтересоваться этой работой, чтобы самим выполнять ее. Прочие поприща кажутся более привлекательными; есть другие занятия, которые возбуждают больше удивления и которыми можно больше блеснуть. Но здесь почти нетронутый мир для стремящихся к работе, просвещенных людей. Он не принадлежит одному только Бербанку, и Бербанк не является его господином. Я пошел дальше, чем кто-либо другой, я предпринял опыты в более широком масштабе, чем они в мое время обычно ставились; при этом я делал опыты во всех отраслях выращивания растений, но я истощил лишь возможности, лежащие на самой поверхности; по моему примеру не два и не три, а сотни молодых людей, усердных, терпеливых, смотрящих далеко вперед и преданных одной лишь работе, должны трудиться дальше, исследовать это поле деятельности, измерять его богатство и развивать его для благоденствия всего человечества.

Различные отличия и дипломы, которыми я был завален, радуют меня не сами по себе, но значительно больше из-за тех благородных побуждений, которыми они были продиктованы. Ученые общества, правительства штатов, американский народ и иностранные учреждения признали мою работу; два университета пожаловали мне почетную докторскую степень; конгресс принял резолюцию, в которой отметил мои заслуги в деле культуры растений; ученые общества устраивали в честь меня собрания и выбирали меня почетным членом.


Медали, ленты, ордена и избрания в почетные члены представляют собой суету сует, и я никогда не носил ни одного знака отличия или ордена и не писал «доктор I перед своим именем и не прибавлял после него целого ряда титулов. Однако я думаю, что такие вещи также имеют своё место в жизненной жатве и играют свою роль. Они представляются мне больше чем персональным отличием; они доказывают, что услуги, оказанные человечеству, всегда так или иначе оцениваются, если эти услуги оказывались искренно.


Когда говорят, что такие отличия мы презираем, то это, конечно, лишь пустые слова. Мы говорим так, пока это в моде; однако я часто ловлю себя на том, что когда у меня находится посетитель, я оставляю дверь в комнату, где развешаны «трофеи», слегка приоткрытой для того, чтобы они были видны и чтобы возбудить его любопытство. Это любопытство всегда удовлетворяется, и весь запас медалей и дипломов выставляется напоказ. Мы остаемся всегда наполовину детьми, и эта демонстрация моих трофеев доставляет мне столько же удовольствия, сколько мальчику раненый палец, если он может его показать, или заслуженному солдату его разукрашенная медалями грудь.


В моей жизненной жатве я нахожу, наконец, запас философии, вытекающей из моего опыта, из моих мыслей и моего общения с людьми, а главным образом из знаний, почерпнутых от природы. В наших университетах философия находится еще в расцвете, однако философские размышления становятся день ото дня реже. Мы так заняты в нашем стремлении сделаться дельными купцами, наживать деньги, выдвигаться вперед, не отставать от века, что у нас совсем не остается времени, чтобы достаточно проверять самих себя, других и природу, делать выводы и находить, что, собственно, является нашей задачей. Старая философия, правда, оказала прекрасные услуги, хотя я не мог найти, чтобы она пришла к соглашению больше чем в двух-трех пунктах; однако мне кажется, что философия, чтобы быть полезной как знание вообще, не должна отставать от времени. Софокл, Платон, Аристотель, Сократ, Кант, Спенсер, Эмерсон — все они прибавили кое-что к нашему знанию, но наша современность не только требует новых мыслей и новых точек зрения, но и делает их необходимыми вследствие происшедших в условиях жизни перемен.


Что такое культура? Что такое идеализм? В каком направлении лежит наше будущее? Почему так медленно подвигается прогресс? После более чем тринадцати столетий магометанства, двадцати столетий христианства, двадцати пяти столетий буддизма и конфуцианства мы все еще алчны, жестоки, эгоистичны и близоруки относительно других людей; мы все еще готовы почти по всякому поводу ввязаться в войну и в пару месяцев растратить сбережения десятков лет, погубить цвет нашего юношества и разрушить дружественные отношения, создавшиеся в течение полустолетия. Потратив столетия на воспитание людей и на развитие научных исследований, мы в припадке ярости или жажды добычи отбрасываем в сторону все наши с трудом приобретенные познания и обращаемся снова в дикарей. Неужели всегда будет так продолжаться? Неужели с нами будет приблизительно то, что с лягушкой в колодце; неужели, делая два шага вперед, мы будем скатываться на шаг назад. В книгах по истории мы напрасно будем искать ответа; если же мы обратимся к природе и посмотрим на ее методы, на нашу долю придется не один луч света. Жизнь — это сила, электрическая, магнитная сила, качества, но не количество; если мы будем исходить из такого представления, то мы сможем понять очень многое о человеке, его деятельности, его положении и его методах.

Жатва жизни 1936
Amor omnia vincit

Вернуться в «Культура кактусов»